Вытяжки для маникюра "Интернет магазин MissFifi".  |  Идеи корпоратива новогодние сценарии игр на корпоративы.
Предисловие | Къеркегор и Бог | Голоса


предисловие: Сергей ЧУПРИНИН
МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ

Свою первую книгу Александр Аронов выпустил года два назад, хотя писал всю, кажется, жизнь и хотя строчки его стихов уже добрую четверть века распространяются стоустой молвой, дают названия популярным романам, звучат в популярных кинофильмах, порхают по страницам статей лучших наших критиков поэзии.

У Аронова, словом, превосходная литературная репутация, прочное, хорошо и давно уже известное читателям имя.

Тем не менее...

"Островок безопасности" (М.: Советский писатель, 1987) появился у него действительно только годам к пятидесяти. Почему?

Да так вот оно как-то получилось...Сейчас Аронов издает второй сборник своих стихов - но, как видим, издает, будто мальчишка, словно новобранец, - за собственный (уж не одолжил ли?) счет. Почему?

Да потому же: так оно как-то получается само собою.

У Аронова все, похоже, получается само собою: немножко нескладно, чуть-чуть невпопад и всегда несолидно. Солидности в нем нет действительно ни на грош. Он не любит принимать жреческие позы. Он не считает себя ни пророком, ни проповедником, ни мэтром. Он не рвется на Олимп, локтями расталкивая своих собратьев и конкурентов. Он, если уж на то пошло, вообще никуда не рвется. И никогда не толкается.

Он отказывается, он не хочет быть, что называется, "профессиональным поэтом", участником внутрилитературных турниров и распрей, специалистом по производству поэтических ценностей.

Он любит и умеет многое. Но по-настоящему любит и по-настоящему умеет только одно: писать стихи.

Или - скажу иначе, но о том же - он и любит, и умеет говорить стихами.

Говорить обо всем. Но прежде всего - о себе и о таких же, как он сам, немножко нескладных, часто незадачливых, всегда ребячливо непоседливых, не погрузневших, склонных к иронии и самоиронии, может быть, даже к самокопанию и самооговорам, российских интеллигентах.

Грядущий исследователь судеб российской интеллигенции во дни хрушевской оттепели, брежневских заморозков и горбачевской весны не минет стихов Александра Аронова.

Мы, желая понять себя, понять время, в какое выпало жить, тоже их не минем. Я люблю эти стихи.

Люблю парадоксально лукавые баллады Аронова, люблю стихи шутливые, дружелюбно едкие и стихи, выдохнутые в минуту скорби, бессильной ярости, тяжкого разлада с самим собою и с миром.

В них слишком многое сказалось, слишком многое запечатлелось. Иногда преднамеренно, часто невзначай, словно бы по недосмотру. И в строчках, в прямом их смысле, в нравственном их пафосе. И между строк - то есть в интонации, в ритме и жесте, в паузах и умолчаниях. Словом, в мелодии, в музыке стиха. Эта музыка у Аронова всегда печальна, всегда тревожна - даже в тех, к нашей с вами отраде, нередких случаях, когда он острит и ерничает, разыгрывает читателей и вышучивает самого себя.

Без тайного страдания нет и не может быть поэта в России. Таков уж, видно, у нас духовный климат, таковы свойства пространства и времени. Их можно славить, можно проклинать. На них можно жаловаться, ими можно хвастаться перед всем белым светом, - пожалуйста, все можно. Но они - данность и требуют отношения к себе именно как к данности. Как к тому, чего нельзя переменить. Но что можно, что нужно обжить, согреть собственным теплом - если, конечно, ты мужественно терпелив, не заносчив и великодушен. Аронов как раз из таких. Он мужественно терпелив. Он не заносчив и, как сейчас выражаются, контактен. Он великодушен и дружелюбен. В его стихах, при всей их печали, при всей их музыкальной тревожности, удивительно уютно.

Уютно - не то, наверное, слово, безусловно не то, но я повторяю именно его: уютно.

Мир видится здесь не бесприютным, насквозь промороженным, провьюженным простором, а домом.

Или, лучше сказать, огромной коммунальной квартирой.

Здесь, что уж темнить, далеко не всегда сладко, но зато здесь всегда тепло, надышанно, всегда все запросто. Шум за картонными, как у нас водится, перегородками, конечно, докучает, но это - живой шум. Соседи могли бы, конечно, оказаться и посимпатичнее, но они - люди, и им тоже, знать, бывает и весело, и тяжко, и одиноко - совсем как поэту. Все - на людях. Все - с людьми. С близкими и дальними, с друзьями и недругами, с забегающими на огонек и с теми, что ушли уже навечно, но ежевечерне воскресают в памяти, в разговорах, в стихах.

Ясно, что и речи поэта отнюдь не монологичны, а диалогичны, разговорны. Без собеседника, без обмена репликами, без живого, непосредственного отклика они вянут.

Ненадолго, впрочем, - поскольку Аронову, я уверен, не угрожает опасность остаться без собеседников. Его стихи их к нему притянут - будто магнитом. Те стихи, которые Аронов писал и пишет охотно, но которые он никогда никуда не "пристраивал", никогда и никак не "пробивал". Сами пробились, сами проросли.

И если уж раньше, в "докнижный", так сказать, период своего бытования они находили отклик, то теперь-то и подавно. Мир не без добрых людей.

Мир не без тех, кто, подобно Аронову, не накопил за долгие годы ни рубля, не обзавелся солидным брюшком и хладнодушием, не растратил душу на пустяки, но вперекор всему сохранил верность тем нравственным, духовным, социальным ценностям, которые упорно, методично вымывались из нашей жизни, да, слава Богу, так до конца еще и не вымылись.
Его стихи - это их стихи, их правда и их поэзия. Его место под солнцем - это наше место.

В началостраницы

КЬЕРКЕГОР И БОГ
* Кьеркегор - датский философ XIX в.
 
Кьеркегор говорит: - Бога нет!
Это очень обидело Бога.
- Ну, пошло, надоело, привет!
Это как это так - меня нет?
Докажи! Но, пожалуйста, строго.

Кьеркегор говорит: - Посмотрю,
Для начала задачку подкину.
Ты верни-ка мне Ольсен Регину,
Молодую невесту мою.

А вокруг все народы стоят,
Возле Господа и Кьеркегора,
И следят за течением спора,
Затаивши дыханье следят.

Напрягает все силы Господь,
Тьму проблем на ходу разрешает
И без времени падшую плоть
Поднимает со дна, воскрешает.

Рукоплещут насельники кущ,
Нет у свиты небесной вопросов:
- Видишь, наш Господин всемогущ!
Значит, Бог он, ты видишь, философ

Смотрят люди с деревьев и с гор,
С перекрестка и с крыши вокзала...
- Но еще, - говорит Кьеркегор, -
Нам Регина свое не сказала.

Тут Регина, восстав среди дня,
Потянулась, в томленье ли, в неге ль:
- Если вы воскресили меня,
Где же муж мой, где добрый мой Шлегель?

- Так-так-так, ты меня обманул, -
Кьеркегор констатирует сухо. -
Ты не Бог. Это все показуха.
Воскресив, ты ее не вернул!

Бог опять поднапрягся в тиши.
Он на лбу собирает морщины
И у женщины той из души
Изымает он облик мужчины.

- Где была я, мой друг, до сих пор?
Как жила без тебя - неизвестно.
Кьеркегор, это ты, Кьеркегор? -
Говорит Кьеркегору невеста.

И притихли народы вокруг.
Человечество пот отирает.
Овладел им ужасный испуг:
Неужели мудрец проиграет?

Кьеркегор говорит:
- Болтовня.
Это снова не хлеб, а мякина.
Если любит Регина меня -
То какая же это Регина?

И вздохнули народы. В свой срок
Их война или труд призывает.
И печально задумался Бог:
"Да, пожалуй, меня не бывает''.

В началостраницы

ГОЛОСА
1. Первый голос
Я Эхнатон. И голос Бога
Исходит в мир из губ моих,
Но всех богов в Египте много.
Бог Чибис, бог Шакал, бог Мошка,
Бог Нил, бог Тьма, бог Небосвод,
Бог Жук, бог Бык, богиня Кошка,
Бог Крокодил, бог Бегемот.

Бог может ржать и прясть ушами,
Потеть, мочиться на порог,
Чесаться, покрываться вшами,
Мычать и дохнуть может бог.
И, ощущая, как тупею
В глубоком многобожьем сне,
Религию второй ступени
Я ввел в доверенной стране.

Войдя во тьму, я не погиб там,
И состоялось торжество:
Стояло солнце над Египтом,
И были мы детьми его!

А боги в зажиревшей силе
Таскали воду на горбах,
Пахали землю, кладь носили,
Мышей ловили в погребах.

Я Эхнатон. И голос Бога
Исходит в мир из губ моих.
Богов в Египте было много,
И сам я уничтожил их.

2. Второй голос
Я Нефертити. Вам, конечно,
Известна красота моя.
Мисс Человечество, мисс Вечность,
По-видимому, это я.

Но вы не знаете о танце
Змеи, Родившейся в Огне.
Он неизвестен, не остался,
А был он - лучшее во мне.

Усовершенствованье строя,
Желанье пробудить народ
Мне представляются игрою,
Почти не стоящей хлопот.

Меня покачивают ритмы,
И флейта возвышает тон,
Когда усталый и небритый
Домой приходит Эхнатон.

Не существуют злость и тупость,
Интриги, мелкая грызня,
А существует верный Тутмос,
Пытавшийся ваять меня.

Когда серьезные, как дети,
С доверчивостью на лице
Идем в туннель тысячелетий -
Чуть виден свет в другом конце.

Но будет хорошо иль плохо -
Все будут знать, что я была.
И так останутся эпоха,
И муж, и все его дела.

Поэт, других познаменитей,
Напишет, рифмой утомлен:
"Как ни крутите ни вертите,
Жила на свете Нефертити
И жил когда-то фараон.. "

3. Первый голос
Я Эхнатон. В стране до срока
Единобожие вводя,
Я знал, что милая эпоха
Ничуть не пощадит вождя.

Египет било бунтов двадцать.
Жрецы вопили. Выл народ.
Но был не в силах я не рваться
Хоть на две тыщи лет вперед.

Меня не сравнивайте с теми,
Кто был потом и жил как царь;
Я, просветитель и бунтарь,
Хочу пройти в другой системе.
Меня мой раб приказом строгим
Был принужден изобразить
Отвислобрюхим, кривоногим,
Не смея правду исказить!
Все перенапрягая нити,
История берет свое.
Вот вы, наверно, говорите:
- О, как прекрасна Нефертити! -
А мне порой не до нее...

4. Третий голос
Я Кийа, младшая царица,
Далекий, отлетевший стон.
Не понимаю, как жениться
На мне решился Эхнатон.

Я фивская девчонка Кийа,
Забытая в моей стране.
Я появляюсь здесь впервые,
Но все сказанье - обо мне.

Когда-то, перед сбродом нильских
Девчонок, солнцем озарен,
Проплыл, недостижимо-близкий,
На царской лодке фараон.

Ну кто б вообразить пытался,
Когда все уши сожжены
Легендами о страстных танцах
Его таинственной жены?

Кто б и помыслить мог про это
Соперничать с его женой?
Кто знал, что горькая победа
За мной останется, за мной...

Уж я была женой второю.
Остаться ею бы навек!
Но чем-то большим, чем игрою,
Был занят этот человек.
Как тащат баб на сеновал,

Не глядя, заглушая стоны,
Так, нарушая все законы,
Меня мой муж короновал.

Из дел своей падучей выбит,
Он мне одно велел: "Сумей!"
И управляется Египет
Рукою маленькой моей.

Когда с парадов и пожаров
Я возвращаюсь во дворец,
Уж я не женщина по жанру.
Я - фараон, я царь-отец.

В короне я. И муж увенчан.
Мы отдыхаем после дня,
И пляшет лучшая из женщин
И для него, и для меня.

5. Молчание
Тут-Анх-
Амон,
Жива твоя гробница!
Векам
Брести -
Задеть ее - не сметь!
Меж тем
Тебе
Предшествовали лица,
Чья
Сотни раз
Убита даже смерть.

Вырывали их имена из картушей, с камня сбивали память,
Чтобы и звука страшного - "Атон" - не слыхало эхо,
Опрастывали саркофаги, превращали мумии в падаль
И при тебе, наследник, творили это.

За то, что предшественник твой номенклатуру богов Египта
Разогнал во имя единого солнечного диска,
Мстили ему, мертвому, старательно, всесторонне, гибко,
Говорили, что так повелел твой тонкий мальчишеский дискант.

Все-таки оставалось что-то. Не тень, так отзвук.
И раз убивали смерть, то, значит, вставали живые
И собирали в себя невидимый, прозрачный воздух
Две жены, два мужа - Фараон, Нефертити, Кийа.

И тогда на них набрасывались и опять убивали, сначала.
И вторую эпоху подряд не спали люди.
Писцы, землемеры, чиновники не гасили плошек ночами:
Приснится слово "Атон", и человека не будет.

А ты, в золотом обруче, такой тогдашней короне,
Над страхом, над смертью, над жизнью мелкой и неугомонной
И не снимаешь его, в нем тебя и похоронят,
На нем твое имя - царя-победителя, вечного бога Амона

Но вот придут археологи через пару-тройку тысячелет
Отыщут гробницу, раскопают, заберутся в нее и на-
снимут со лба твой обруч - любопытные, чужие дети
И внутри прочитают настоящее имя, запретное -
Тут-Анх-Атон

Закон.
Долг.
Власть.
Ты куклой был пред ними.
Ты жил.
Ушел.
Ни проклят, ни прощен.
Твой лоб
Во тьме
Всегда язвило имя
Твое,
Твое,
Не чье-нибудь еще.
В началостраницы

обратно!